Любовь Кузнецова (katoga) wrote,
Любовь Кузнецова
katoga

Categories:

Живы. Выдержим. Победим.

Иван Кудрин в 1929 году окончил медицинский факультет Смоленского университета. Служил в Красной Армии добровольцем. Затем был хирургом участковой больницы, совмещал врачебную работу с преподаванием в ленинградских вузах, в 1938 году защитил кандидатскую диссертацию. Во время советско-финляндской войны 1939-1940 годов он развертывал госпиталь в Ленинграде, руководил его работой, беспрестанно оперировал.

С первых дней Великой Отечественной войны его натачают старшим хирургом оперкоек в Институте Бехтерева. Всю блокаду он работает в осажденном городе в нескольких госпиталях, консультирует в трех эвакогоспиталях, совершая под бомбежками и артобстрелами огромные пешие переходы из одного конца города в другой. В недолгие свободные часы читает лекции по анатомии оставшимся студентам 2-го Ленинградского медицинского института.

После войны защитил докторскую диссертацию, стал профессором и заместителем директора по учебной и научной работе Ленинградского медицинского стоматологического института.

БЛОКАДА ЛЕНИНГРАДА

Шла эвакуация заводов, раненых — и вдруг все оборвалось. С крыш домов были видны огненные кольца от горящих деревень и вагонов на путях. «Товарищи! Мы в огненном кольце», — писала Ольга Берггольц, и я сам это кольцо видел.

Начались бомбежки Ленинграда. Разбиты были здания недалеко от Московского вокзала. Долго горели зловещим пламенем разбомбленные Бадаевские склады. Постепенно усиливался и артиллерийский обстрел. Всякая эвакуация прекратилась. В магазинах исчезли все продукты. Последнее, что мне удалось купить, из-за чего жена даже сердилась, это шесть банок пюре шпината. Оставалась надежда только на карточки. Начиналась блокада...

В сентябре 1941 года, не считая гибели Бадаевских складов с продовольствием, сначала бомбежек было мало. Правда, ночные воздушные тревоги стали чаще, строже стало с комендантским часом, быстро стало ухудшаться снабжение по карточкам.

Последние делились на карточки для рабочих, служащих, иждивенцев и детей. Но очень скоро на них стали выдавать очень помалу. Основное же — уменьшилось количество выдаваемого хлеба. По хлебным карточкам выдавала хлеб любая булочная, а отоварить общую карточку можно было только в том магазине, где прикреплен.

Заведовал снабжением города Андреенко. В сообщениях по радио о выдачах продуктов всегда упоминалась его фамилия. И все спрашивали о нем, потом горько шутили: «Андреенко опять ничего не сказал».

Отец моей жены, по происхождению финн, живший в России с 1906 года, но все же неправильно говоривший по-русски, перенеся голод времен Гражданской войны, был запаслив. Он собрал картошку с нашего огорода, запас в разные дни полторы лошади из убитых бомбами и снарядами животных, а также восемь лошадиных ног. Все это он засолил, и мы голодали немного меньше, чем другие. Однако постепенно, сберегая эти запасы, мы съели свою собаку и ее щенка, своих кошек, приносимых кошек из Бехтеревки. С кроликами было покончено еще в сентябре.

Хлеба служащим, а мы были ими, стали давать по 125 грамм. Потеряли способность носить раненых мои санитары. Я обратился к И. П. Виноградову, известному хирургу, которого очень уважал, с вопросом, что делать мне. Он ничем помочь не мог. Начали умирать санитары, потом сестры, потом и некоторые врачи.

На 7 ноября 1941 года было объявлено, что дадут пиво. Собрав карточки всей семьи, я 6 ноября часов восемь простоял в очереди и к ночи получил ведро пива. С этого памятного дня у меня начали появляться первые отеки, которые полностью не прошли и до настоящего дня: чуть что — отекаю.

После ноябрьских праздников вскоре появился и первый снег. Сугробы убирать было некому, и постепенно остановился весь транспорт. Большое количество трамваев и троллейбусов застряло на улицах. Темнота в городе, особенно страшная в декабре — январе, угнетала. Население перешло на ходьбу, а все перевозки, включая завернутых в одеяла живых и мертвых, стали осуществляться на детских санях. На окраинах появились трупы людей, умерших на улицах и не убранных. Появились и недовезенные трупы, в одеялах, на санках, брошенные ослабевшими людьми на улицах. Наш патологоанатом доктор С. И. Варзар заперлась у себя в квартире, не стала хлопотать карточку и умерла.

Нам с женой приходилось делать огромные маршруты от Рыбацкого до наших госпиталей. Взвешиваться на весах стало страшно. Несмотря на отеки ног, мой вес катастрофически падал и дошел до 58 килограмм, чего я не имел со студенческих лет. Все стали раздражительны, проявление чувств у мужчин к женщинам полностью прекратилось, у женщин же прекратились менструации. Мыли только лицо и руки, но вшивости не было. Не было ни гриппа, ни ангин, ни аппендицита, ни прободных язв желудка. Зато у всех без исключения появились затруднения с удержанием при императивных позывах на мочеиспускание. Пили горячей воды много все, кто только мог на чем-нибудь ее согреть.

Начались страшные морозы до -41C° – -43C°, иногда с ветром. Участились обстрелы днем и ночные бомбежки с воздуха, особенно в лунные ночи. Я подсчитал, что к февралю 1942 года меня в живых не будет, и шутил, что «Гитлер ударил меня по самому чувствительному месту — желудку».

Жизнь стала налаживаться, воду возили из Невы и из прорванного на Литейном проспекте водопровода (никого не смущало, что около льющейся воды во льду, на глубине 40-50 см, вмерз труп упавшего и умершего здесь человека). Даже рояль из Куйбышевской больницы, где шпалерами в помещениях и на дворе лежали трупы, привезли мои выздоравливающие в наше отделение.

Но мое положение не улучшалось. Ходить было далеко. В квартире Яковлевых не было ни стекол, ни рам. Хотя мы и возили на санках из Рыбацкого дрова, в комнате, где окно было закрыто только ковром, нагреть температуру выше трех градусов не удавалось. Пить жидкий чай из суррогатного кофе с глицерином вместо сахара было несладко. Новый год мы встретили дома последним жареным котом, студнем из кожи и овсяными лепешками из отрубей, в которых осталась практически одна солома, так как из них уже дважды дочери Ире варили овсяный кисель, ведь ей не было еще и двух лет!

Я оперировал с молодым, только что окончившим институт врачом Т. С. Беловой три раза в неделю, по пять-шесть операций в операционный день. Состояние мое ухудшилось, у меня начались поносы и, что хуже всего, частые голодные обмороки.

20 января 1942 года нам с женой дали лифтерскую комнатку в госпитале на четвертом этаже, переведя на казарменное положение. Меня «положили» на военную койку, то есть дали полный военный паек по распоряжению ФЭП-50, не отобрав карточек, что тоже было существенно. Ведь моя жена Тамара еще в декабре получила рабочую карточку, то есть 200 г хлеба. С 1 января и я со 125 г служащего перешел на тот же паек. Остального же в декабре и январе ничего не давали. «Андреенко молчал».

На военной койке ФЭП-50 продержал меня до 1 мая. К этому времени при нашем госпитале, благодаря Дороге жизни, как и всюду, был создан стационар для дистрофиков. Меня держали еще полтора месяца до середины июня на пайке этого стационара.

Конечно, я нигде не прекращал работы. Однажды два часа не мог подняться после обморока на пустыре при возвращении из Бехтеревки. Много оперировал, снова терял сознание, но дожил до весны. С какой радостью мы скалывали лед с замерзших колонн во дворах, чтобы очистить Ленинград. Как радостно съели по большой лепешке, даже не помыв рук, которые нам прислали новосибирские рабочие! Спасибо им!

За эту зиму в марте я однажды побывал в бане. По радио объявили, что на улице Некрасова можно помыться в бане, которая начала вновь работать. Я отпросился из госпиталя, жена собрала мне белье, и я в темноте пошел. У меня тогда были уже все пропуска: и под обстрел, и ночью. У опухшей билетерши я купил билет за ничтожную сумму. Помнится, стоил он 15 копеек, а за 1 килограмм хлеба платили 600 рублей. Пробрался по темному коридору и вошел в тепловатую комнату, освещенную коптилкой. Мылся я вдвоем с каким-то «дьяконом» теплой, но не горячей водой, а перед уходом увидел, что «дьякон» — девушка! Девушка-дистрофик! «Что же вам два отделения открывать», — буркнула мне вслед опухшая кассирша, когда я выразил удивление, что открыто общее для обоих полов отделение.

Сейчас мне вспоминаются и толчки в ноги при взрывах авиабомб на соседних улицах, бесконечная ходьба под обстрелом, а по ночам — со светящимся фосфорным жетоном на груди. Такие жетоны носили почти все ленинградцы. Но основная мысль всегда была одна — только бы не упасть.

Когда улицы убрали и пошли первые трамваи, несмотря на то, что немцы обстреливали город все время, правда, налетами по нескольку раз в день и прежде всего трамвайные перекрестки, жизнь показалась уже вполне терпимой.

Источник: http://www.istrodina.com/rodina_articul.php3?id=1525&n=83

Tags: Память
Subscribe
promo katoga january 1, 2014 13:13
Buy for 100 tokens
Промо-блок свободен! Занимай - не зевай!
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 8 comments